inryko (inryko) wrote,
inryko
inryko

Category:

Два мира - два детства. "Странные взрослые" (1974)

Мы живем на планете, счастливо разделяемой только одним видом Homo Sapiens. Как бы выглядела жизнь, если бы их было несколько, мы не знаем, только подозреваем, что легкой бы такое совместное существование не показалось бы.

Однако убеждение, что мы выявили все признаки стратификации общества и научились с ними жить — всего лишь иллюзия. Во множестве жизненных ситуаций мы можем обнаружить еще и еще одну линию проведенную между группами людей и удивляемся, как не замечали ее раньше. Потому что мы ощущали ее раньше, просто никак не называли.

Видимая линия противостояния в фильме «Странные взрослые» заключена уже в названии. Но было бы слишком просто ухватиться за разницу между взрослыми и детьми и на основании ее объяснять все противоречия между героями, отнеся остальное к причудам, заскокам и придури.





Менее явный разлом вы и сами можете угадать: дети с родителями и дети ничьи. С некоторыми дополнениями на то, что у некоторых ничьих детей все же имеются вполне живые и здравствующие родители, мы все равно относим их ко второй категории, ибо они также дети «никому не нужные». Забота государства — настоящая или формальная — не решает проблемы. Ведь учителя, воспитатели и обслуживающий персонал детского дома — это взрослые чужие.

Здесь мы и должны провести третью линию: дети с детдомовским опытом и дети с семейным опытом. Опыт этот остается с человеком пожизненно: как бы не хотелось отделаться от обобществления жизни, первым побуждением будет поделиться «общим» в ту или другую сторону. Отставив в сторону совсем уж криминальные проявления этого явления, напомню, что именно это отношение к собственности и вызывает (теперь) острые дискуссии на тему «простушка Тося Кислицына или нахалка».

И всем, кто занимает в этом споре вторую сторону и клеймит детдомовскую Тосю за беспардонность ее поступков, я напоминаю, что их точка зрения естественна, но однобока, поскольку не включает опыт детдомовской жизни. Признаюсь, что и у меня его нет ни на вот столько, но в мягкой степени я эту форму нетоваро-неденежных отношений изучила, проживая в институтском общежитии. Да, это очень далекая от нашей реальности вселенная, но она существует, и живут в ней такие же гуманоиды, как мы. И все отличие базируется на том, насколько тебе дороги личное пространство, личное время и личные вещи. Разумеется, у нас не было принципа «кто первый встал, того и тапки», но путешествие по общаге моего личного старого казанчика в течение трех месяцев, прежде чем его догадались вернуть, никогда не являлось и не было названо воровством.

Если вам трудно принять такой образ жизни, вы снимаете квартиру и живете там, холя и лелея свое личное пространство, личное время и личное имущество. Избавляться от первого, второго и третьего вам придется самому, а вот радости разделения этого с другими людьми испытать не получится.

Детдом, где вещи даже изначально не принадлежали детям, наверное, передает атмосферу общаги в самой острой, идеальной форме (и идеал в данном случае не подразумевает степень слова «хорошо»). Хотя я и слышала об имитации чувства собственничества между детдомовцами, но все же считаю, что это не отменяет правила. Но, возвращаясь на три абзаца выше, заявляю: есть кое-что в жизни ничьего ребенка, за обладание которым он будет бороться слез, до крови, до отчаяния: право собственности на людей, которых можно будет назвать папа и мама. Тут хороши любые способы и любая конкуренция.

Нет, говорит она подружкам, нет ничего в этом от везения, мы не грибы, чтобы нас искали, никакого «я нашлась» — все это результат упорной работы. «Если бы я его не искала, сама бы за ним не ходила, он бы и не догадался». Вот так находишь своего взрослого и «ведешь» его до принятия решения. А когда догадавшиеся родители приходят посмотреть на тебя, улыбайся, улыбайся девочка — от этого зависит твое будущее.

Вот и Тоня (Джульета) Антонова (Маргарита Сергеечева) ведет настоящую охоту за родителями. И если вам захочется осудить ее за что-то, выберите хотя бы такую серьезную причину как эта, а вовсе не отношение к чьим-то ненужным им вещам. Тоня преследует «отца» (Лев Дуров), осветителя сцены в театре, который когда-то случайно подарил ей букет цветов, доставшийся от восхищенных зрителей, привлекает его внимание, манипулирует его мягкостью, смотрит прямо в душу. А глаза говорят: будьте моим папой. Как это мерзко, скажете вы, как неприлично, как лицемерно! Бог вам судья, вы же просто никогда не были никому не нужным сиротой.

Решительный и чрезмерно серьезный взгляд Тони на новоиспеченных родителей — это взгляд ребенка, который сделал выбор и отринул прежнюю жизнь ради новой. На воспитателя, проводившую ее, она едва оглядывается.

Новое жилище Тони — еще более щадящая «производная» детдомовского быта, чем общежитие. Это коммунальная квартира, правда, предназначенная к скорому расселению в отдельные квартиры. Можно сказать, что эти люди тоже живут с ожиданием новой жизни, ведь старая — на голове друг у друга — уже так осточертела. Они все уверены, на новом месте все будет по-другому, ведь там никто не будет мелькать на кухне, звонить в чужой звонок или занимать надолго ванную. Никто из них не ценит вынужденную общность существования.

И вот Тоня, без всякого инструктажа по пользованию родителями и уважению частной собственности, введена в общество чуждой ей планеты. Разумеется, без нарушения «норм общежития» не обойтись, ведь Джульетта привыкла к более радикальному порядку вещей. А еще ее ждут неприятные встречи с детьми. Ей нечего стыдиться в прошлом, даже в голову не приходит, что быть детдомовской сродни какому-то пятну в биографии. Поэтому она не скрывает своего происхождения. Однако она на собственном опыте узнала, какой родитель считается подлинным: тот, кто догадался, кто «нашел» ее, кто дал ей дом. Именно поэтому такую бурю эмоций вызывает в ней едкая (и явно напетая собственной мамочкой) тирада Леры о ненастоящих родителях. Уверена, что если бы Лера назвала Тоню ненастоящей дочерью, обошлось бы без пощечин. Но родители — как раз самые что ни на есть родные люди и точка!

Отношения с соседями тоже не складываются гладко. Два одиноких человека Августа Яковлевна (Евгения Ханаева) и Олег Оскарович (Зиновий Гердт), оба достаточно интеллигентные, чтобы вежливо обращаться с маленькой захватчицей кухни, тем не менее проявляют и раздражение, и досаду. Даже личное одиночество не выталкивает их наружу из своей скорлупы. Их личное пространство и время, если уж не вещи, — не для того, чтобы ими пренебрегать. А еще есть «порядок». Взять чужой чайник для того, чтобы вымыть посуду недопустимо, даже если моешь посуду всем, как дежурная. А что такое этот порядок? Порядок — это «ни-че-го нель-зя!». Легче легкого запомнить, правда?

Семейные соседи тоже не проявляют понимания. Парочка по фамилии наливай-ка Наливайко — образец добровольного закабаления мужа (Александр Демьяненко) в роли подкаблучника и милостивого повелевания капризули-жены (Алла Мещерякова). У Наливайко все отложено до момента переезда: так и живут они на складе мебели с отложенным сроком пользования. Такое отношение к собственной жизни не располагает и к детям, ни к собственным, ни тем более к чужим.

Лучше всего получается контакт с молодой соседкой Маргаритой (Наталья Мартинсон), которая вот-вот выйдет замуж за моряка и уедет с ним в Мурманск. Маргарита — наименее безнадежный член сообщества, но она занята личной жизнью и «подруга» Джульетта у нее все же на втором месте.

Каждая из этих ячеек общества замкнута на себе. «Сидите каждый в своей норе и рады» - эту характеристику дает соседям Маргарита. Точки зрения Джульетты «хорошо, что у вас большая квартира, коммунальная. Хорошо, когда людей много» соседи по коммуналке тоже не разделяют. Зато Джульетта выбрала себе подходящих родителей. Рябиковы, хотя и не являются душой общества, явно исповедуют более коммунистические принципы, чем остальные. Папа явно не видит ничего ложного в концепции помощи людям «за так, задаром». И хотя это явно противоречит мнению большинства, Тоня убеждается, что она была права! Рябиковы сами не от мира сего. Первая же запланированная лекция о том, «как нельзя себя вести» закончилась семейной «попевкой».

Джульетта постепенно находит дорогу к странным взрослым, ведь у нее нет камня за пазухой, нет намерения вредить или мешать: напротив, все ее «шалости» продиктованы стремлением включиться в общую жизнь и помогать. И еще она заставляет взрослых устыдиться себя, своей привязанности не к людям, но вещам, своей мелочности и мелкости. И объединяет их, когда все они собираются на кухне, чтобы решить, как найти сбежавшую девчонку, которая так всех достала.

После шумного детдома даже двор с детьми-ровесниками кажется пустынным. Все разобщены. Попытки построить коммунизм в отдельно взятом дворе-колодце заканчивается ничем, но зато Джульетта приобретает друга в лице «тонзилитика» и виолончелиста Толика, который, как и девочка Лера, проживает с родителями в совершенно отдельной квартире. И тут взрослые разрушают незримую ткань взаимопонимания. Мама не против, чтобы Толик играл для своей новой подруги, но ее «инструкции» совершенно убивают радость игры для чуткой публики.

А уж когда Джульетта подобно дудочнику из Хаммельна, увела группу детей смотреть на «колыбель», черт побери, революции — Аврору - под проливным дождем, который пошел совершенно неожиданно и самовольно, чаша терпения соседей оказывается переполненной, а отец оборачивает свое переживание за Джульетту и чувство вины перед соседями в резкий выговор и допрос с пристрастием. Ну в самом деле, как он мог догадаться, что вопрос «за что ты ударила девочку» может остаться без ответа не потому, что Джульетта проявила необоснованную агрессию, а по причине кодекса, который сильнее правды, справедливости и взрослого авторитета? Что бы ни случилось, выдать обидчика она не может. А кроме того, язык не поворачивается произнести эти жгучие, несправедливые слова о родителях.



Побег Тоня тоже совершает обдуманно и спокойно. Она не может причинять боль новым родителям, поэтому возвращается в детский дом. Нет у нее обиды на Рябиковых, девочке в коротком платьице достает ума и зрелости понять, что они не виноваты в ее бедах. Это ее решение и сделано оно не под влиянием скоропалительных эмоций. А вот родители вне себя от горя и тревоги. Они знают причину и раскаиваются в неосторожных словах. А потом вскрывается и правда: Толику не мешают говорить принципы, которыми свято руководствуется Джульетта.

А затем происходит чудо возвращения настоящей дочери настоящим родителям. Все сомнения и опасения не оправдать чьи-то надежды тают в крепком объятии. Джульетта едет домой, где никто ее не попрекнет прошлым, никто не назовет ее чужой, где даже соседи — родные люди, живые, настоящие, не выдуманные.

А мы, смахнув слезы, набежавшие при виде трогательной сцены воссоединения, задумываемся хотя бы ненадолго о том, что действительно важно в этой жизни, распаковываем отложенные радости и начинаем жить.



Tags: кино, критика, советский
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments