inryko (inryko) wrote,
inryko
inryko

Categories:

Время перемен. "Дни Турбиных" (1976)

Жить в эпоху перемен — заманчивая перспектива, вернее, казалась ей, пока китайцы не разъяснили нам, что ничего хуже и нет. Для детей страны, в которой вся семидесятилетняя с хвостом история была завязана на революции, само слово и то писалось с большой буквы, как будто она случилась только вчера, было вполне естественно воображать, каково это — жить на вулкане, пока все вокруг замешивается в серьезную кашу. И даже зная о революции и о последующих событиях в строго выверенной редакции «нашей родной (боже упаси!) партии», мы все же, нет-нет, да и задумывались, удалось бы лично нам выжить в этой круговерти или нет?

Сейчас, когда мы больше осведомлены о фактической стороне дела, приходит на ум уже другая мысль: а вдруг все же была там романтика? Ведь не зря же так многократно она была воспета в песнях, книгах и фильмах... Неужели все эти люди, жившие тогда, не видели ничего кроме беспросветного несчастья и упадка. Но для тех, кто вдруг начал бы романтизировать революции, достаточно отрезвляющими являются 90-е. Теперь у нас не только факты и умозаключения, но и собственный опыт. И вслед за китайцами мы повторим: боже сохрани нас жить в эпоху перемен!







Пьеса Дни Турбиных. (Белая гвардия) — уникальное явление в искусстве. Как это произведение вообще выжило в годы, когда отклонение о пропагандистских стандартов, выраженных крайне однозначно, каралось если не смертью, то забвением? Случайная игрушка судьбы, одобренная ни с того, ни с сего самим Сталиным? Случайный баловень судьбы Булгаков, избежавший не то, чтобы смерти, но даже каких-либо неприятностей?

И это при том, что во время исполнения пьесы в театре произошло несколько необъяснимых с точки зрения здравого смысла и чувства самосохранения демаршей против советской власти. Сейчас бы это назвали флеш-мобом, который непонятно, кто начал и почему все подхватили, но в те времена вообразить, что публика вскочит с мест и начнет подпевать актерам «Боже, царя храни», было за пределами вероятия. Как и всеобщая истерия вокруг спектакля, который посещали толпы народа, причем многие неоднократно.

Хотя, Сталин обладал странной непредсказуемостью тирана. Он лично прокомментировал свое покровительство пьесе тем, что в ней доказывается неотразимость и превосходство Красной Армии даже для прямых ее врагов, растущие симпатии народа к советской власти и пр. и пр. Что, правда? Ну ну.

«Почему так часто ставят на сцене пьесы Булгакова? Потому, должно быть, что своих пьес, годных для постановки, не хватает. На безрыбьи даже «Дни Турбиных» — рыба. (…) Что касается собственно пьесы "Дни Турбиных", то она не так уж плоха, ибо она даёт больше пользы, чем вреда. Не забудьте, что основное впечатление, остающееся у зрителя от этой пьесы, есть впечатление, благоприятное для большевиков: «если даже такие люди, как Турбины, вынуждены сложить оружие и покориться воле народа, признав своё дело окончательно проигранным, — значит, большевики непобедимы, с ними, большевиками, ничего не поделаешь», «Дни Турбиных» есть демонстрация всесокрушающей силы большевизма.»
— Из письма Сталина «Ответ Билль-Белоцерковскому» от 2 февраля 1929 года[


И много позже снятый фильм с одноименным названием повторил счастливую судьбу оригинала... Унаследовал его неуязвимость? Проскользнул мимо внимания цензуры, не менее строгой, чем во времена написания произведения? Как мог это фильм, в котором идейного врага, разбитого, но все еще ненавидимого, изобразили с человеческим лицом и придали ему человеческую же привлекательность, вообще быть снят? Я не понимаю. Но, памятуя о таких антисоветских шедеврах как Двенадцать стульев и Добро пожаловать, или посторонним вход воспрещен, я умолкаю. Были, были какие-то просветы в густой чаще тупого «не пущать!».

Кажется, я начинаю понимать неизъяснимую притягательность режиссерских работ Владимира Басова. В его фильмах есть атмосфера, настроение, которые нелегко создать лишь точным воспроизведением сцен оригинального произведения. Более того, сразу становятся не важными ни соответствие деталей, ни историческая или культурная достоверность, ни манера держаться. Допускаю, что в далеком от революционных событий 1976 году старой гвардии (недобитых аристократов) не осталось, чтобы инсценировать те времена достаточно правдоподобно. Но и мы люди не капризные, нам-то откуда знать такие тонкости, чтобы заметить?

Трехчастная экранизация сходу знакомит нас почти со всеми действующими лицами и уже в первой четверти часа мы, кажется, ощущаем себя в их компании, пьющими вино (или даже водку, с чем еще селедку есть?) и распевающими песни от высоко патриотичных до «кухаркиных» под гитару Николки. Не правда ли смешно, что поверхностные критики фильма (те, которым он не понравился) так совпадают во мнении с квартирохозяевами Турбиных-Тальбергов Лисовичами: «всё только водку хлещут и песни орут!»? А что еще прикажете делать в эпоху перемен, когда эти перемены от тебя уже никак не зависят? Только ждать, пить и петь...

Напряженность ожидания чего-то присутствует уже в первом, наиболее жизнерадостном эпизоде. Хотя герои еще бодрятся. В квартире собираются родственники (Елена Тальберг и ее братья Алексей и Николай Турбины), завсегдатаи — друзья капитан Мышлаевский, певец малых и больших театров и балабол Леонид Шервинский и нежданно свалившийся как снег на голову кузен Суржанский, Лариосик, человек «совершенно невоенный». Разговоры между ними напоминают калейдоскоп: помните, эту дешевую игрушку, трубку, наполненную осколками стекла, которые сочетаясь попеременно друг с другом, давали яркую, никогда не повторяющуюся картинку? Немножко картинности и напыщенности офицерских речей перемежаются искренними и тихими мыслями вслух. Смех и песни взрывают тишину, только чтобы быть оборванными на самой высокой ноте тревожными мотивами.

То, что происходит в Киеве, месте действия пьесы, не внушает оптимизма. Чехарда властей, перекидывающих ответственность за город между собой, как горячую картофелину, сменяется полным безвластием. Приближается враг лютый, который не пощадит никого. Петлюровцы известны были своей репутацией отъявленных бандитов, но и от «красных» не ждут особенной радости. Если первых клянут в голос, то от мыслей о вторых просто пересыхает в горле. Не знаю, как это упустила цензура. Красная армия, конечно, противопоставляется петлюровцам, но лишь как враг неизвестный врагу явному...

Легкость, с которой Елена Васильевна смиряется с позорным бегством супруга, говорит только о том, насколько он опостылел ей. Братья целиком на ее стороне и высказались бы еще резче, если б не воспитание. И квартира превращается в храм, в котором чтут только одну богиню. Вот время и других критиков подошло. Они негодуют, как можно быть такой задавакой. Елена в центре сцены, и все до одного мужчины в нее влюблены беззаветно. Не бывает такого, кричат они (то есть критики).

Ну почему же не бывает? Во-первых, не считая находящейся в отдельной квартире этажом ниже мадам Лисович, Елена Тальберг — единственная женщина, участвующая в действии. Во-вторых, она красива, в-третьих, талантлива: на фортепьянах аккомпанирует. В-остальных, она — тот стержень, вокруг которого вращается существование этого маленького сообщества. В связи с тем что господин Тальберг полностью сдал позиции (он предал не только жену, но и ее братьев, офицеров белой армии, да и весь город, и, скорее всего, Елена не примет его назад) — акции присутствующих мужчин резко повышаются. Ухаживания становятся открытыми и настойчивыми. Впрочем, Шервинский идет на голову впереди остальных, а наглости ему и раньше было не занимать.

И избавьтесь уже от предубеждения к любой женщине, которая не как все бабы, но богиня. Такое случается даже в случаях, когда мужчинам есть из кого выбирать. Елена Васильевна украсила тяжелое бремя ожидания неизвестного одним своим присутствием и тем фактом, что мужчинам не до собственных страхов и тревог: достанет дела защищать единственную даму.

Второй эпизод опрокинет относительное затишье сюжета. Петлюра зашел-таки в город и взял его почти без единого выстрела. Тяжелый выбор делает полковник Алексей Турбин. Его шаг настолько попахивает предательством, что вызывает бунт среди юнкеров. Предложение простое: распустить подразделение, сорвать погоны и разойтись. После предательства немцев, да и гетмана, в этом городе белой армии некого и незачем больше защищать. Нечестным Алексей Турбин считает подставить под удар необстреляных юнкеров, не знающих с какой стороны ухватить винтовку, выстроить их стеной под пули врагов всех мастей, которые не замедлят начать кровавую возню за кратковременную власть над городом.

И мы знаем, что в отличие от крысы, называющей себя Тальбергом, Турбин своей чести не растерял. Собственно, он защищал ее до последнего вздоха. Он убит, его младший брат тяжело ранен. Белая армия - беспогонная, неприкаянная - рассеяна. Если это понравилось Сталину, то я не удивляюсь. Видеть хороших людей, так бесславно окончивших служение отечеству и царю (пусть даже тот убит, а легенды о его спасении звучат фантастически), утративших родину — это так приятно, особенно, если ты на другой стороне... Все же садист был ваш Сталин...

Еще грустнее третий эпизод, где общество собирается снова на квартире Тальбергов. Уже без Алексея и с покалеченным Николкой. Застолье уже не носит бурного характера пира во время чумы, да, собственно, и раньше веселья было маловато, только отчаянное удальство перед лицом опасности. А теперь появилась какая-то тихая решимость. Группа единомышленников, которые пережили вместе время перемен, чувствует родство, крепче родства крови. Пережила трудности и любовь героев к Елене, которая остается Тальберг только формально. Появляется и сам Тальберг, но он чувствует себя как капля антагонистического вещества в в остро реагирующей среде. Его буквально выталкивают, получив обещание дать развод. Мышлаевский как-то поговорил с ним, особенным образом... Не сомневаюсь, что предельно вежливо.

Здесь же кузен Лариосик, который так и застрял с Турбиными в киевской квартире, как многие люди сейчас во время карантина задержались в домах родных, да и вовсе посторонних людей. Время такое, не до путешествий... Ларион, конечно, тоже влюблен в Елену Васильевну, искренне, преданно, нежно. Его чистота и мягкость нисколько не изменились в суровых обстоятельствах. И еще, благодаря Мышлаевскому, он приобрел навык добычи водки в городе на военном положении... Она как лекарство, позволяющее обрести бодрость и найти забвение, необходима благородному обществу. Не бойтесь, что сопьются. Дозы не те, да и настроение.

А Елена Сергеевна принимает предложение руки и сердца Шервинского. Хмм, странный выбор, по мне так Мышлаевский получше будет. Он тоже рыцарь без страха и упрека, но к тому же не такой позер и хвастун... Будем утешаться тем, что Мышлаевскому-Басову повезло с Тальберг-Титовой в заэкранной жизни. Правда, через год после Дней Турбиных Титова от Басова уйдет, символизируя собой недолговечность человеческих ожиданий последнего совместного фильма.

Через весь фильм проходит песня, которая вплетается в содержание, говоря о теплых воспоминаниях, об утраченных надеждах, о сожалениях по поводу несбывшихся желаний, грустная, но одновременно очень светлая. Автором текста (второго текста, написанного по мотивам оригинала 1903 года «неизвестного автора») стал Михаил Матусовский. А композитором - Вениамин Ефимович Баснер, о котором я уже писала. Он работал и над музыкой к другому фильму Басова — Опасный поворот. И если ваше ухо чувствительно к музыке, вы уловите все те же тревожные и волнующие ноты, безошибочно указывающие на авторство...

Песня стала в советском кинематографе своеобразным гимном Белой армии, а ведь она была приурочена и появилась только к фильму 1976 года. И все же мы слышим в нем хруст французской булки аромат времени перемен и голос поколения, больше «не чуявшего под собой страну».

Целую ночь соловей нам насвистывал,
Город молчал, и молчали дома.
Белой акации гроздья душистые
Ночь напролет нас сводили с ума.

Сад весь умыт был весенними ливнями,
В темных оврагах стояла вода.
Боже, какими мы были наивными!
Как же мы молоды были тогда!

Годы промчались, седыми нас делая.
Где чистота этих веток живых?
Только зима, да метель эта белая,
Напоминают сегодня о них.

В час, когда ветер бушует неистово,
С новою силою чувствую я:
Белой акации гроздья душистые
Невозвратимы, как юность моя.

Я смотрю еще и еще раз этот фильм, и мне становится все печальнее. Ведь я, в отличие от героев, знаю, что их время перемен далеко не закончилось. Это начало конца. Испытания продолжатся, и чем дальше, тем меньше будет в них благородства и гордости. Тем больше горя, унижений и грязи. Месть победителя еще не однажды настигнет этих людей, уже отказавшихся от прежней жизни, но не от убеждений, не от принципов, которые позволяют им называться людьми. Пусть же эти последние совместные вечера в приятном обществе останутся с ними навеки, как самое тревожное, но счастливое воспоминание — как единственная причина, оправдывающая перемены.

Tags: кино, критика, советский
Subscribe

  • Книжный вор

    За небольшим исключением и преимущественно в любое время дня и года мы законопослушные граждане, уважающие чужую собственность и трепетно относящиеся…

  • Есть одна у летчика мечта... "Империя Солнца" (1987)

    Существует ли безошибочный способ сделать фильм о войне, который найдет отклик в сердце зрителя, независимо от его национальной принадлежности,…

  • Правдивая ложь. "The Trap" (1966)

    Любите ли вы фантастику, как люблю ее я? Фантастические книги или фильмы обычно воспринимаются нами с известной степенью допущения. Хотя есть и…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments