inryko (inryko) wrote,
inryko
inryko

Categories:

Ядовитое участие. "А если это любовь?" (1961)

Помнится, я назвала модное течение в критике, заключающееся в выискивании наиболее негативных толкований событий и поведения героев (негативный ревизионизм или попросту «очернительство»), современным, но теперь понимаю, что погорячилась. Такое явление существовало всегда. В самые безмятежные советские времена можно было обнаружить принципиальную дискуссию по тому или иному поводу. Интернетов мы не знали, но статьи в газетах, которые потом зачитывались в школе, вызывали не менее бурные баталии, чем те, что ныне называются на букву «с». Даже тогда любителей набросить «д» на вентилятор хватало.

Отчетливо представляю себе заголовок статьи «А если это не любовь?», автор которой, как ему (ей) казалось успешно разгромил основную идею фильма с почти идентичным заголовком (только «не» убрать). Саму статью я помню смутно, но нетрудно догадаться из названия, что в ней подвергалась сомнению способность очень молодых людей, старших школьников, в частности, испытывать чувства, равно как и необходимость взрослым эти чувства хоть как-то принимать в расчет.


Именно это фотография была и в стратье...



Сейчас, пересмотрев фильм в который уже раз, я понимаю, что слово взяла одна из героинь фильма, ядовитая Мария Павловна, учитель немецкого языка. Это ее устами говорил автор статьи. Ну в таком случае, нам его мнение не нужно. Пусть Мария Павловна сама за себя похлопочет. Мы дадим слово и ей, чего не сделаешь ради плюрализму...

Появившийся много позже фильм Чужие письма уже постулировал принцип, запрещающий чтение чужих писем и сование носов в чужую личную жизнь. Что-то подсказывает мне, что до этого не дошло еще в 1961-м, когда был снят А если это любовь. Во всяком случае, этот принцип не был очевиден всем.

Именно с прочтения ЧУЖОГО письма началась история фильма, хотя, конфликт мог разразиться и по другому поводу. В письме было про любовь, про радость каждого утра, начавшегося с осознания, что любимый человек рядом, про невозможность жизни без каждодневной встречи с ним. Обычное любовное письмо, разве что написанное нетвердым юношеским почерком с грамматическими ошибками. Для любого человека это было бы разве что любопытным (если опять же он не видит ничего дурного в чтении ЧУЖИХ писем), смешным, глупым, восторженным, одухотворенным, страстным... Но для учителя это сигнал тревоги.

И могли бы понять Марью Павловну, обнаружившую среднюю страничку из личного письма на полу класса, которая ЗНАЕТ, к чему приводят страсти в школе, которая слышала про девочку из соседней школы, которая родила в 9(!) классе, которая ответственна за «моральный облик» вверенной ей молодежи. Все было бы понятно, если бы не подозрительная острота нюха ищейки, если бы не цепкая хватка бульдожьей челюсти, если бы не охотничий азарт спаниеля в ее глазах. Она не просто «предотвращает беду», она накликивает ее, чтобы героически спасти заблудшие души от ошибки, да так, чтобы тем было неповадно до конца их дней.

Недостойные методы? Нет таких шагов, на которые не пошел бы настоящий инквизитор учитель. Она дает недвусмысленное поручение Кабалкиной — школьнице, чье чувство чинопочитания затмевает очевидную моральную неблаговидность приказов наставника — доискаться, кем и кому было написано письмо и сообщить об этом Марии Павловне. Здесь я бы спросила эту великую дознавательницу, не легче ли было ей, как учителю, сверить почерк, просмотрев тетради учеников? Если она считала, что это любовь учеников друг к другу это несмываемый позор школе, то не лучше ли было сохранить секретность насколько это было возможно.

Но тайна, доверенная вместе с таким вот поручением, разумеется не могла прожить долго. Интересно, что и у одноклассников идея прочтения ЧУЖОГО письма не вызвала бурной реакции: все опрошенные девочки письмо прочли, то же сделал, непрошено, и один из учеников. /Не в последний раз Миронову выпала роль мелкого паршивца. Непонятно, как его герои умудрились приобрести репутацию любимца женщин? Со всеобщей-то тенденцией переносить личность героя на исполнителя./ Еще один вопрос: неужели не стоило попытаться начать с мальчиков, писал-то один из них. Если письмо не было прочтено, то кто лучше узнает его, чем автор?

Не нашли ничего предосудительного в чтении ЧУЖОГО письма ни руководители производственной практики, ни директриса (она, правда, по своей профпривычке исправила ошибки, не вникая особенно в содержимое), ни родители обоих школьников, ни прочие посторонние свидетели. Лишь учительница, да наставник от завода задали этот вопрос: как же можно было это делать? И почему мы до сих пор обсуждаем то, что обсуждению не подлежит, как вопрос личный?! Но их вопросы отметены как незрелые. Классный руководитель — слишком молода и неопытна, а наставнику «наплевать на честь школы», как человеку пришлому.

И возгорелось пламя! Мария Павловна, не остановленная вовремя директрисой, раздула его лично и с большим удовольствием. Вызваны на допрос оба «виновника» и обе мамы. Проблема, будучи поднесенная более тактично, могла быть разрешена гораздо мягче и результативнее, но Мария Павловна не ставила такой цели. Иначе, спрошенные без свидетелей и без давления Ксеня и Борис поведали бы озабоченным взрослым, что роман их, несмотря на ежедневное общение, развивается исключительно эпистолярно. Даже наедине они не говорят «об этом» и разумеется не собираются немедленно «пожениться». Тогда не дошло бы ни до допросов с пристрастием, ни до побега с урока, ни до широкого, «на всю ивановскую» полоскания чужого белья, ни до пощечины дочери, ни до последовавшей трагедии.

Побег, конечно, состоялся ранее, после того, как письмо было публично прочтено и Ксеню и Бориса «вычислили» одноклассники. Борис настаивает на том, что им нечего стыдиться и бояться, но Ксеня чувствует, что дело добром не кончится.

Яд, в избытке излившийся из Марии Павловны, отравит постепенно одного за другим героев этого фильма. Но если мама Бориса сопротивляется любой попытке очернить собственного сына, мама Ксени не так крепка. Яд легко находит путь к ее разуму и душе. Не знаю, куда делся ее муж (семья Ксени — абсолютное женское царство), но философия этой женщины, базирующаяся на «все они на один манер, им только одного надо», обобщающая всех мужчин в безликую, похотливую и предательскую массу, выдает правду. Не замечает она, как убивает самооценку дочери извращенной и противоречивой логикой "А зачем ты еще ему понадобилась?".

Отношение матери к дочери — трагическая смесь судорожной, животной любви с попытками навеки запереть ту если не в четыре стены квартиры, но в невидимые стены страха перед жизнью — для нее не только лишь ночь полна ужасов, но и белый день. Дочерью она гордится, но душа и чувства — это что-то наносное, лишнее, ведущее к неприятностям, душу можно игнорировать. Пощечину при всем честном народе буквально ни за что и явно до выяснения обстоятельств (слабым утешением является то, что маму буквально подогрела соседка, в списке ролей названная как «баба с тазом») не загладят материнские ласки, новое платье и подчеркивание физической красоты дочери, почти отвратительные в своей пошлости.

Яд настиг и Ксеню. Беззаботная, смешливая, непосредственная, смелая девушка, которую мы видим в начале фильма, а именно такой и должна быть школьница, превращается в неуверенную в себе, изнывающую от необъяснимого чувства вины, растерянную и поникшую. Каждый ее порыв, каждая мысль, каждое чувство проходят через мелкую решетку «людского суждения», учительского подозрения, собственных сомнений. То, что было чистой юношеской дружбой внезапно грязнится в глазах окружающих и в глазах Ксени тоже. Так случается всегда и везде. Любовь — чувство настолько интимное, что его нужно хранить от постороннего, оценивающего взгляда любой ценой. Только двое могут знать, чего стоит их любовь.

Яду сопротивляется Борис. Он не чувствует за собой вины и не понимает Ксениной, как ему кажется, преувеличенной реакции. Он единственный остается незатронутым грязью. Легко ему, скажете вы. Во-первых, он мальчик, то есть никогда ни в чем невиноватый (эта максима жива до сих пор, если вы почитаете дискуссии в интернете об абортах, например). Во-вторых, он... мальчик, значит, у него больше возможностей поехать на край света (в пределах СССР), найти любую работу, руками и головой, начать новую жизнь.

Ксеня, в противоположность провозглашаемому советской идеологией равенству полов, несколько ограничена в выборе. После окончания школы ее отпустят в Новосибирск, но жить она будет у тетки, а ведь мы не знаем, не является ли та слепком с несчастливой по части мужчин сестры? То есть, дуэнья Ксене обеспечена. Контроль! У Ксени нет отца, большого заводского начальника, который сможет повезти ее на Курскую аномалию развеяться и глотнуть свежего воздуха перспектив и возможностей.

Тем не менее, Борис на протяжении всей истории ведет себя не по летам благородно и порядочно. Он не подлаживается под обстоятельства и не прячется от последствий. Жаль его! Не потому что он особенно пострадал, но потому что его лучшие качества были отвержены обществом, как неубедительные и ненужные. Но самое обидное, они были отвергнуты Ксеней... Он старается вдохнуть в Ксеню своей храбрости и независимости, но безуспешно.

Ксеня прошла через очень жестокие испытания, помощь Людмилы Николаевны (классный руководитель) не была достаточной, осуждение и клевета подточили ее счастливую невинность, мать оказалась совершенно беспомощной и не оказала дочери необходимой поддержки, одноклассники были неспособны понять чувства, которые к ним отношения не имеют, Борис, ошибся в степени ее отчаяния и решил уехать на время.

Прав был наставник, предупреждавший, что нельзя окружать школьников тотальным контролем и подозрительностью, именно это и толкает их на отчаянные поступки. Наставник, кажется, имел в виду скороспелые браки. Но Ксеня напомнила всем, что есть и другие... пути. Она выбирает яд. Милосердный яд, который всего лишь убивает, а не отравляет по капле каждый день.

Ксеня выживает, но от нее прежней мало что остается. Как мы гордились ей, когда она бросила в лицо Марье Павловне резкие и заслуженные упреки. Учительница совершенно утратила уважение своих учеников и, следовательно, ни извинений, ни приветствий не заслуживает. Этой девушки больше нет. Ксения проиграла борьбу с лицемерием и ханжеством тех, для кого любовь является возвышенной, пока она остается в книгах. А в реальности - это «все то же», грязное, неприглядное, постыдное существо, которому следует прятаться по углам.

Мать, довершившая ломку собственной дочери, не держит ее уже под замком, но Ксеня теперь напоминает мне Страшилу Редли, бледного, нездорового, тихого изгоя, которого держат уже не замки, а отсутствие причины жить среди людей. Я очень надеюсь, что, вырванная как минимум из-под материнской опеки, Ксеня научится снова самостоятельности и смелости, сможет отстаивать свою жизнь и убеждения без опаски быть осужденной. Потому что иначе я с печалью могла бы предсказать, что, убереженная матерью от чистой, юной любви, она удовольствуется участью стать безвольной игрушкой в руках грубого, бесчувственного мужлана, который просто воспользуется ее покорностью и низкой самооценкой. Ксения усвоила урок. Но стоило ли?

Мариям Павловнам, вопрошающим «А если это не любовь?» я отвечу, что это не их дело. Если это не любовь, то о чем же они беспокоятся? Что вызывает их возмущение? А если это все же любовь, то самое лучшее, что Марии Павловны, которых я не зову змеями исключительно из чувства справедливости к последним, могут сделать, это вонзить жало в самих себя и выпустить весь яд туда, где ему самое место. Родителям же надо изо всех сил научиться доверять своим детям и помогать им преодолеть трудности, а не добавлять к ним необходимость противостоять и самым близким людям.

UPD. К рецензии, законченной и опубликованной, я забыла добавить запланированное описание "сцены" на которой разыгрываются события фильма. Судя по обилию стандартных новостроек, пыльной пустоте дворов, в которых кое-где торчат саженцы деревьев, отсутствию индивидуальных черт, город выстроен недавно вокруг единственного, но огромного предприятия (предположительно, металлургического). По утрам мы видим два людских потока, направляющихся к месту их основных занятий: взрослых, работников комбината (так он был назван в одном из разговоров), и школьников. Это периодическое муравьиное оживление, вероятно, должно было иллюстрировать биение пульса советской жизни. Но вместе с архитектурой и неустроенностью, небрежением и отсутствием красоты, все это производит удручающее впечатление. Единственное разнообразие в ландшафт вносят лес (не в черте города, но явно не очень далеко) и церковь, вернее ее руины, с хорошо сохранившимися фресками. Церковь, возможно, стояла в одной из деревень, пожертвованных для строительства города.
Еще раз подчеркну, я не думаю, что авторы фильма понимали, насколько депрессивно выглядит место действия и тем более сознательно сделали его таким, но такое ощущение у меня возникло в самом первом просмотре. Думаю, что я не единственный зритель, который это почувствовал.
Tags: кино, критика, советский
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments