inryko (inryko) wrote,
inryko
inryko

Category:

Пиррова победа Флер Форсайт

Как я уже не раз говорила, споры в сети редко заканчиваются на чем-то конструктивном. Почти никогда не случается, чтобы за кем-то оппонент признал правоту или согласился с ним. Добравшись до некоего экстремума (спасибо, если участники не переходят на личности и прочие предметы, не относящиеся к теме), дискуссия рассасывается сама собой. Это не заключение перемирия, не компромисс на полпути друг к другу, не блистательное превосходство над чужим мнением (как бы ни хотелось, чтобы это было так). А просто конец спору. «Всем спасибо, все свободны».
Даже если по ходу обсуждения были заданы прямые вопросы с требованием прямого ответа, ждать его, ответа, не приходится. Не знаю, как вы, но я чувствую эту незавершенность. Если дверью хлопнули перед моим носом, я ничего сделать не могу, но если мне был задан вопрос, а я к тому же пообещала на него ответить, то чувствую, что надо...
Так произошло и со спором относительно Флер Форсайт. На тот момент, перечитав только книги Саги о Форсайтах, я не была готова к обстоятельному ответу. И пост мой, который и вызвал дискуссию, не захватывал более поздние события (цикл Современная комедия).
Сейчас я попытаюсь вернуться в «точку отсчета» и пройтись по всем «вопросам и ответам» со свежим подкреплением в виде прочитанного текста. Сначала я планировала дать цитаты оппонентов, но это ужасно удлинит и без того длинный пост, а свои цитаты, я думаю, каждый сам помнит. Если нет, то задавайте вопрос, я напомню. И мне уже хочется поставить на этом точку. Пост получился чересчур длинным, поэтому на CHTO_CHITAT я уже точно его не опубликую.
Мне было удивительно, что прямые цитаты из текста книги встретили такое недоверие у некоторых читателей. Если они не согласны с тем, как автор трактует характеры собственных персонажей, то самое большее, что можно сделать, это пожать плечами и больше не читать. Но книги проштудированы, с тщанием и любовью, причем читатели, спорившие со мной, отлично помнят хронологию романов и быстро находят цитаты, что похвально. Но мне все равно непонятно кое-то.
Как можно одновременно отрицать, что персонаж что-то делал (несмотря на прямые отсылки к тексту не только с описанием поступков, но и с их недвусмысленной интерпретацией автором), а потом разворачиваться на 180 градусов и заявлять, что все это было сделано во имя любви? И не только. Главным оправданием читатели называли право героини «взять свое» или «закрыть гештальт». Я, конечно, не имею права сетовать на «доморощенную психологию». Тут же встанет хор и сметет меня в негодовании. Теория, включающая понятие «гештальт», настолько у всех на слуху, что многие, боюсь, увлекаются «самолечением». Но что доктор прописал одному «от живота», не обязательно поможет другому «от головы». Прыщи — не только от сладкого. А волосы выпадают иногда просто потому что судьба старость.
Как можно выхватывать (пусть подлинные) цитаты из одного периода жизни героини и переносить их на более поздние, как доказательство того, что она изменила свою точку зрения и «больше не будет», когда на самом деле она ударилась во все тяжкие уже после описываемых в цитате событий, злоупотребила доверием любящих ее людей и перешла границу (уже не в мыслях и словах, а в реальности)?
Как можно заявлять, что нет, не стоило ей так поступать, и одновременно с этим: но она же была молода и любила. Значит, все же стоило... или нет?
Непонятно мне и то, как может оправдать главную героиню обвинение других во всех смертных грехах.
Нельзя называть то, что сделала Флер Форсайт манипуляциями? Не будем. На самом деле она всего лишь недоговаривала, скрывала правду, маскировала свои истинные намерения чисто деловыми и светскими, подстраивала встречи с Джоном (у Уинифрид, у художника, в поезде, на скачках, на балу), давила на чувства близких (отца и Джона), шантажировала (отца и Джона), вовлекала в хитроумные схемы тех, от кого зависели ее планы (Уинифрид, Джун, отца, Джона даже Холли), просчитывала возможные убытки от открытого проявления чувств (к Джону), игнорировала или признавала неосновательными «права» любящих людей на ее лояльность (отца, Майкла) и пришла к решению изменять исподтишка. Нет, никакой манипуляции. Самое смешное, что изворотливость и расчет Флер оппоненты не отрицают, но запрещают называть их своими именами, а также полностью оправдывают это «борьбой за любовь».

"Она проснулась, лежала и думала повышенно интенсивно, как всегда бывает рано утром. Люди осудят ее, если узнают; а возможно ли, собственно, устроить так, чтобы не узнали? Что если Джон так и не согласится на тайную связь? Что же тогда? Готова она бросить все и идти за ним? Для нее это было бы страшнее, чем для других. Это остракизм. Ведь за всем этим непрестанно маячила все та же преграда семейной распри: ее отец и его мать, и неприемлемость для них союза между ней и Джоном. И все, что было в ней светского, содрогнулось и отпрянуло перед суровой действительностью. Деньги? Денег у них будет достаточно. Но положение, друзья, поклонники — как добиться всего этого вновь? А Кит? Его она потеряет. Монты возьмут его себе. Она села в постели, с потрясающей ясностью видя во мраке истину, никогда раньше не являвшуюся ей в таком неприкрытом виде, что всякая победа требует жертв. Потом она возмутилась. Нет, Джон поймет, Джон образумится! Тайком они изведают, должны изведать счастье или хотя бы не изголодаться свыше меры. Он будет не целиком с нею, она не целиком с ним, но каждый будет знать, что другое — только притворство. Но будет ли он только притворяться? Всем ли существом он тянется к ней? Разве не так же сильно тянется он к жене? До ужаса ясно вставало перед ней лицо Энн, странный, такой красивый разрез темных живых глаз. Нет! Не нужно о ней думать! От этого слабеешь, труднее будет отвоевать Джона"
За завтраком она не сказала Майклу о своей поездке — вдруг ему вздумается тоже поехать или хотя бы проводить ее. Она знала, что днем он будет в палате, так не проще ли оставить ему записку, что она поехала проверить, успеют ли прибрать дачу к понедельнику. И после завтрака она нагнулась и поцеловала его в лоб без малейшего сознания измены. Будет только справедливо, если она увидит Джона после этих унылых недель. Когда бы она ни увидала Джона, которого у нее украли, это будет только справедливо".

Иногда людям случается применять подобные средства, которые в приличном обществе зовутся недостойными. И даже приличное общество их за это не осуждает. Потому что причина была основательной, например, жизнь или здоровье ребенка. Но борьба за мужчину или женщину... Нет, не стоит оно того. Да, будет тяжело, будет горько и больно, через год-три-пять пройдет.
Но даже если мы целиком на стороне героини, принимаем все ее поступки, как само собой разумеющиеся, ее желания — за святое, ее счастье — за исключительное, то и тут найдутся у меня сомнения. Стоят ли ее чувства тех усилий, которые она направляет на завоевание человека, которому «была б она всего дороже, когда б ни честь всего милей», того горького разочарования, которое отравит ее жизнь, уничтожит ее самооценку, раздавит по тяжестью окончательного «никогда»?
Допустим, что нам, ее горячим сторонникам (хотя меня исключили из их рядов, но к этому я вернусь под конец моего сверхдлинного поста), наплевать на чувства Джона, для которого муки совести за измену жене и предательство по отношению к матери тяжелее, чем потеря Флер. Его и тряпкой называли, и маменькиным сынком, винили в предательстве любви. Практически одновременно обвиняли в том, что он легко излечился от любви к Флер, и в том, что он дал себя соблазнить.
Допустим, что нам все равно, что Сомс погиб, так ему и надо, поганцу. Сам же виноват во всем, что случилось. Практически одновременно говорят о том, что он ужасный насильник, а дочь не причем, и о том, как сильно он любил дочь, поэтому то, что для нее он готов сделать все — мило, а остальное — пресловутое «ачетакова».
Допустим, что Майкл тоже не так уж и важен. Он же совершил чудовищное преступление — женился на девушке, которая его не любила (совершенно напрасно обвинять его в том, что он знал о Джоне - что-то он ощущал, что-то подозревал, что-то ему рассказали скороговоркой (сначала Профон, потом Джун), что-то сказали напрямую (Холли)), только это все случилось после нескольких лет брака, в котором он, даже «голодая», был счастлив. Подумаешь, какой благородный, проглотил обиду и перетерпел! Ему же досталось сокровище, до него снизошли, с ним даже сносно обращаются! Практически одновременно Майкл и бездушен, и, как само собой разумеющееся, благороден (естественно же быть благородным с Флер, он же все равно ее не заслуживает).
"Бедный Майкл! Но стоит ли жалеть его, когда он годами владел ею, хотя она в душе принадлежала другому?"

Допустим, что Энн — вообще никто, наглая узурпаторша, «укравшая» Джона.
Давайте отбросим всех этих людей, их страдания, их душевные метания, их притязания и надежды, и сосредоточимся на том, что Флер хочет. Закрыла она свой гештальт? Получила ли назад то, в чем ее обокрали? Вернула ли похищенного принца?
Как бы не так! Если раньше она жила с ощущением поражения в битве: сначала Джон «променял ее на маму», а потом вообще женился «на это девчонке», то теперь она проиграла всю войну. Она теперь точно знает, что Джон вырвал ее из сердца как опасную болезнь, теперь он не только излечился от кори, у него стойкий иммунитет. Флер — его проклятие, наваждение, преступление, с которым он не может, да и не хочет иметь дела. Нечего сказать, приобретение.
Ответьте честно всего на один вопрос: что выиграла Флер, вкусив от золотого яблока?
"А Флер с облегчением, которого она сама стыдилась, смотрела из окна детской, как он удаляется угрюмой, размеренной походкой. Бедный, старый папа! Не его вина, что сейчас он олицетворяет в ее глазах угрюмую, размеренную поступь семейной добродетели. Да, надежда Сомса, что вынужденное сидение дома исцелит ее, что-то не оправдывалась. После первых тревожных дней, когда у Кита еще держалась высокая температура. Флер испытала как раз обратное. Ее чувство к Джону, в котором был теперь элемент страсти, незнакомой ей до замужества, росло, как всегда растут такие чувства, когда ум не занят, а тело лишено воздуха и движения. Оно расцветало, как пересаженный в теплицу цветок. Мысль, что ее обобрали, не давала ей покоя. Неужели им с Джоном никогда не вкусить золотого яблока? Неужели оно так и будет висеть, недосягаемое, среди темной глянцевитой листвы, совсем не похожей на листву яблони?"

"Пока жизнь Джона не устроена, ей есть на что надеяться. Как только он осядет на этом мирном клочке земли, им прочно завладеет его жена, и он уйдет у нее из рук, на этот раз окончательно — уже два раза обжегся! Но как ни болело ее сердце, она все еще не понимала ясно, чего же в конце концов она добивается. Пока не нужно было ничего решать, казалось возможным многое, что в глубине души она считала невозможным. Даже потеря имени и чести не рисовалась ей как последняя степень безумия... Вновь пережить Испанию с Джоном! При этой мысли руки ее сжимались, раскрывались губы. Странствовать вдвоем, а тем временем изменчивое, снисходительное общество наших дней все забудет, а может, и простит! Любой вид общения с ним — от корректной платонической дружбы до полной потери себя; от преступной и тайной связи до спокойных открытых свиданий, пусть коротких, только не слишком редко. Волнение в крови подсказывало ей, что все возможно, если и не вполне вероятно, лишь бы теперь не потерять его навсегда".
"Завтра у Джона последний сеанс, и она делает решительный шаг! Два месяца — с тех пор как они танцевали с ним в Нетлфолде — она терпела, завтра это кончится. Завтра в этот час она потребует своего. Она знала, что для всякого контракта нужны две стороны, но это ее не смущало. Она верила верой красивой, влюбленной женщины. Ее воля исполнится, но никто не должен узнать об этом. И, передавая чашки, она улыбалась неведению этих умных старых людей. Они не узнают, никто не узнает; уж конечно, не этот молодой человек, который прошлой ночью обнимал ее! И, думая о том, кому это еще только предстояло, она села у камина с чашкой чая и блокнотом, а сердце у нее колотилось, и полузакрытые глаза видели лицо Джона, обернувшееся к ней с порога вокзала. Свершение! Она, как Иаков, семь лет выслуживала свою любовь — семь долгих, долгих лет! И пока она сидела, слушая нудное гудение епископа и сэра Годфри, бессвязные восклицания сэра Тимоти, редкие, сдержанные замечания отца, — ясное, четкое, упрямое сознание, которым наделила ее французская кровь, было занято усовершенствованием механизма тайной жизни, которую они начнут завтра, вкусив запретного плода. Тайная жизнь — безопасная жизнь, если отбросить трусливые колебания, щепетильность и угрызения совести! Она так была в этом уверена, словно раз десять жила тайной жизнью. Она сама все устроит. У Джона не будет никаких забот. И никто не узнает!"
Мне кажутся довольно наивными, но вполне натуральными мысли и слова Флер о «сопернице». Все женщины этим грешат, и ни одной очернение другой женщины не помогает. Это либо коробит любящего мужчину, либо он пропускает мимо ушей, а то еще и смеется в душе (или открыто). В то время, как Монту, которому открылась вся правда, все же симпатичен Джон Форсайт, его открытое лицо, манера говорить не вызывают в Монте отвращения и негодования, факт, что Джону была отдана первая любовь его жены не представляется ему вселенской несправедливостью и злым умыслом, Флер исходит ядом. Она не может скрыть этого даже от посторонних. Особенно от прозорливой Холли.

"Есть люди, которые, раз обнаружив, что счастье их под угрозой, уже не могут судить без предубеждения о том, кто нарушил их покой. Майкл был не таков. Молодой англичанин, встреченный им в доме старого американца Георга Вашингтона, понравился ему не только потому, что он был англичанин; и теперь, когда он сидел за столом рядом с Флер — ее троюродный брат и первая любовь, — Майкл не мог переменить свое мнение. У молодого человека было симпатичное лицо — красивее, чем у него самого, — хорошие волосы, энергичный подбородок, прямой взгляд и скромные манеры; не было смысла закрывать глаза на все это. Свобода торговли в вопросах любви, принятая среди порядочных людей, исключала возможность даже мысленного применения более жестких норм протекционизма".
" - Жене Джона, вероятно, никто не говорил, что мы с ним были когда-то влюблены друг в друга?Холли покачала головой.
- Тогда лучше и не нужно.
- Конечно, милая. Я позабочусь об этом. Славная, по-моему, девочка.
- Славная, — сказала Флер, — но неинтересная.
- Не забывайте, что она здесь в непривычной, чужой обстановке. В общем, американцы рано или поздно оказываются интересными.
- В собственных глазах, — сказала Флер и увидела, что Холли улыбнулась. Поняв, что немного выдала себя, она тоже улыбнулась".

Флер отказывается замечать, как далеки они теперь с Джоном. Не потому что он прожил все это время в Америке, выращивая персики, и женат на американке. Не потому что он забыл хоть одно мгновение их общего счастливого времени. Но вдобавок к своей чувствительности он отрастил и щепетильную совесть, даже художник заметил это.

"И все это время она чувствовала, что даром теряет минуты, которые могла бы провести без слов, сердце к сердцу с ним, если правда, что сердце доходит до середины тела. И все время духовным хоботком искала, нащупывала мед и шафран его души. Найдет ли она что-нибудь, или весь запас бережется для этой несчастной американки, которая ждет его дома и к которой он — увы! — возвращается? Но Джон не подавал ей знака. То был не прежний, непосредственный Джон, он научился скрытности".

А Флер к своей милой непосредственности отрастила жесткость и уязвленную правоту. Еще когда их сердца бились в унисон, Флер пару раз «удивила» Джона жестокими и эгоистичными заявлениями. Но он был лишком влюблен и пропустил это мимо сознания. Теперь же она не церемонится. Она идет к победе, и чувства других, известные ей, не только ее не волнуют, они вызывают досаду. Никто не имеет права на «ее» Джона. Только она, по праву обездоленной.
Она проигрывает еще и потому, что не чувствует Джона, не слышит его. Она лучше знает, сказали сторонники Флер. Она решает за них обоих, потому что он рохля, а она борется за любовь... Борется с самим Джоном...
"- Джон, пойдем посмотрим, как седлают Рондавеля,— сказала Флер.
И рассмеялась, когда он оглянулся. -Нет, Энн при тебе весь день и всю ночь. Разок можно пойти и со мной.
В дальнем углу паддока, высоко подняв благородную голову, стоял сын Голубки; ему осторожно вкладывали мундштук, а Гринуотер собственноручно прилаживал на нем седло.
- Никому на свете не живется лучше, чем скаковой лошади, — говорил Джон.— Посмотри, какие у нее глаза — умные, ясные, живые. У ломовых лошадей такой разочарованный, многострадальный вид, у этих — никогда. Они любят свое дело, это поддерживает их настроение.
- Не читай проповедей, Джон! Ты так и думал, что мы здесь встретимся?
- Да.
- И все-таки приехал. Какая храбрость!
- Тебе непременно хочется говорить в таком тоне?
- А в каком же? Ты заметил, Джон, скаковые лошади, когда стоят, никогда не сгибают колен; оно и понятно, они молодые. Между прочим, есть одно обстоятельство, которое должно бы умерить твои восторги. Они всегда подчиняются чужой воле.
- А кто от этого свободен?
Какое у него жесткое, упрямое лицо!
- Ты, кажется, стал моралистом, мой милый?
Джон сердито ответил:
- Да нет, ничего особенного!
- Помнишь нашу прогулку вдоль реки?
- Я уже говорил тебе — я все помню.
Флер едва не прижала руку к сердцу, которое вдруг подскочило.
- Мы чуть не поссорились тогда, потому что я сказала, что ненавижу людей за их тупую жестокость и желаю им свариться в собственном соку.
- Да, а я сказал, что мне жаль их. Ну и что же?".

" - Сдерживать себя глупо, — сказала Флер и сейчас же добавила: — Потому я и против классических школ. Там сдержанности учат.
- В светской жизни она может пригодиться, Флер, — и в глазах его мелькнула веселая искорка.
Флер прикусила губу. Ну ничего! Но она заставит его пожалеть об этих словах; и его раскаяние даст ей в руки хороший козырь".

"А Джон, которому предстояло пройти пешком пять с лишним миль, пустился в путь, и в ушах его, отбивая такт, звучала старая английская песня:
"Как счастлив мог бы я быть с любой,
Когда б не мешала другая!"
Не его вина, что он полюбил снова и женился на той, которую полюбил. И не его, казалось бы, вина, что вид, и голос, и аромат, и близость Флер пробудили в нем что-то от прежнего чувства. И все же такая двойственность претила ему".

"Что это значит? Что же, она проиграла в самый час победы? Не мог, не мог он оставить ее здесь! Машинально зажгла она фары. Прошли двое пешком, проехал велосипедист. А Флер так и сидела онемев. И это — свершение? Свершение, о котором она мечтала? Несколько мгновений торопливой, исступленной страсти — и это? К обиде и растерянности примешивался стыд, что в такую минуту он мог убежать от нее, и страх, что, добившись его, она его потеряла!"

"Выражение ее лица — голодное, жесткое, лихорадочное — произвело на Сомса смешанное впечатление; сердец его заныло и тут же подпрыгнуло от радости. Не торжествующую страсть выражало это лицо! Оно было трагически несчастно, иссушено, искажено. Словно все черты обострились с тех пор, как он в последний раз ее видел. И, повинуясь инстинкту, он ничего не сказал и подставил ей лицо для поцелуя. Губы ее были сухие и жесткие.
Он знал, что она не может говорить, а смотреть на ее лицо у него не было сил. Они покатили. Бесконечно долгим показался ему путь. Только раз или два он оглянулся на нее; она сидела как мертвая: белая и неподвижная. И два чувства — облегчение и жалость — продолжали бороться в его сердце. Ясно, что это конец, — ока сделала ход я проиграла! Как, где, когда? Этого ему никогда не узнать — но проиграла! Бедняжка! Не виновата она, что любила этого мальчика, не могла забыть его — не более виновата, чем был он сам, когда любил его мать. Не вина, а громадное несчастье!"

Но у Флер есть шанс начать все заново. Она сильная и везучая. И у нее есть Майкл.
"К ней у Майкла было только сострадание. Птица подстрелена из обоих стволов и все-таки живет; так неужели человек, в котором есть хоть капля благородства, причинит ей еще боль? Ничего не оставалось, как поднять ее и по мере сил стараться починить ей крылья. На помощь Майклу поднялось что-то сильное, такое сильное, что он и не подозревал его в себе. Чувство спортсмена — рыцарство? Нет! Этому не было имени; это был инстинкт, говоривший, что самое важное — не ты сам, даже если ты разбит и унижен. Ему всегда претил исступленный эгоизм таких понятий, как crime passionnel , оскорбленный супруг, честь, отмщение, «вся эта чушь и дикость». Искать предлогов не быть порядочным человеком! Для этого предлога не найти. Иначе выходит, что жизнь ни на шаг не ушла от каменного века, от нехитрой трагедии первобытных охотников, когда не было еще в мире ни цивилизации, ни комедии".
Я не очень люблю читать этот второй цикл романов Голсуорси, потому что каждый раз я вижу, как в принципе неглупая женщина Флер Форсайт направляется к пропасти. Так и хочется заорать на нее «куда же ты лезешь, дурочка?!», дать хорошую пощечину, оттащить в сторону!
Это, конечно, потому что я ее ненавижу. Если б любила, сказала бы: конечно, деточка, делай, как приказывает сердце и указала бы на стог сена за амбаром, для мягкости.
Да, есть много ошибок, которые мы делаем в молодости, не чувствуя под собой почвы, несемся к обрыву. А если нас кто-то остановит, то станет врагом до скончания времен до тех пор, пока мы не поумнеем и не скажем этому человеку спасибо.
А еще не мешает перестать рассыпать умные мысли о том, что любовь требует борьбы и жертв, потому что есть вероятность, что кто-то по молодости начитается и бросит всю свою жизнь или лучшую ее часть коту под хвост из-за упрямства и заблуждения.
Tags: Голсуорси, классики, книга, критика, мораль
Subscribe

  • Книжный вор

    За небольшим исключением и преимущественно в любое время дня и года мы законопослушные граждане, уважающие чужую собственность и трепетно относящиеся…

  • Правдивая ложь. "The Trap" (1966)

    Любите ли вы фантастику, как люблю ее я? Фантастические книги или фильмы обычно воспринимаются нами с известной степенью допущения. Хотя есть и…

  • Чтобы детство не кончалось. "Тореадоры из Васюковки"

    Не получается у меня писать сочинения на некоторые темы. Дело в названии. Если «Как ты провел лето» — еще не такое уж плохое название, то все, что…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 22 comments

  • Книжный вор

    За небольшим исключением и преимущественно в любое время дня и года мы законопослушные граждане, уважающие чужую собственность и трепетно относящиеся…

  • Правдивая ложь. "The Trap" (1966)

    Любите ли вы фантастику, как люблю ее я? Фантастические книги или фильмы обычно воспринимаются нами с известной степенью допущения. Хотя есть и…

  • Чтобы детство не кончалось. "Тореадоры из Васюковки"

    Не получается у меня писать сочинения на некоторые темы. Дело в названии. Если «Как ты провел лето» — еще не такое уж плохое название, то все, что…